В.ЯКУНИН

Почему заблудился призрак?

Недавно газета “Правда” опубликовала обстоятельную статью Г.А.Зюганова “Понять и действовать”. В данной теоретической работе лидера крупнейшей на постсоветском пространстве коммунистической партии меня особенно заинтересовало следующее место: “Несть числа охотникам в очередной раз заклеймить КПРФ за “оппортунизм” и потребовать от нее полного восстановления оценок и принципов полуторастолетней давности без малейших попыток разобраться в новых реалиях. Послушать иных товарищей, так для них развитие марксизма завершилось на “Манифесте Коммунистической партии”. “Капитал” c его тончайшим анализом тенденций развития производительных сил и производственных отношений, похоже, уже плохо вписывается в систему их воззрений. И все это – в сочетании с крикливым и бесшабашным “радикализмом” (Зюганов Геннадий. Понять и действовать // Правда, №58 (28672), 28 – 31 мая 2004 г.).

Я разделяю эту мысль Г.А.Зюганова, т.к. она направлена на творческое усвоение исторического опыта, и считаю, что вопрос об идеях “Манифеста” в этом контексте заслуживает более подробного рассмотрения. Предлагаю вниманию читателей посвященную этому вопросу главу из моей монографии. Для публикации в журнале глава несколько сокращена, и, кроме того, автором внесены некоторые редакционные исправления и уточнения.

I

Первой универсальной программой для КПСС всегда был “Манифест Коммунистической партии” К.Маркса и Ф.Энгельса. С 20-х и до конца 80-х годов документ постоянно изучался в системе партийного образования и в вузах страны. Идеи “Манифеста” являлись основополагающими для всех Программ КПСС. Их нельзя было подвергать сомнению и тем более пересмотру.

В отношении к “Манифесту” в советском обществоведении сложилась односторонняя традиция: отмечать только то, что как-то подтверждалось опытом истории, и не замечать того, что этим опытом опровергалось, подчеркивать те идеи, которые в более поздних трудах К.Маркса и Ф.Энгельса развивались, и умалчивать о тех, которые ими серьезно корректировались. Примерами могут служить Тезисы Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, вышедшие к 150-летию со дня рождения К.Маркса, и исследования творчества К.Маркса, приуроченные к этой дате, в том числе и в первую очередь касающиеся оценки “Манифеста”.

В Тезисах ИМЛ дается общая оценка “Манифеста Коммунистической партии”: “К.Маркс и Ф.Энгельс создали первую международную коммунистическую организацию – Союз коммунистов, который стал школой воспитания пролетарских революционеров и вошел в историю как зародыш пролетарской партии, как предшественник Интернационала. Программой Союза коммунистов явился “Манифест Коммунистической партии”, написанный Марксом и Энгельсом.

Революция 1848 – 1849 гг. практически подтвердила выводы марксистской теории классовой борьбы”(1).

Даже намека на историзм в подходе к “Манифесту” здесь нет. Вопрос о соотношении его идей с опытом истории даже не ставился. Этот пробел был полностью восполнен на научной конференции, приуроченной к 125-летию “Манифеста Коммунистической партии” и прошедшей в Москве 9 – 12 марта 1973 г., чему в значительной мере способствовало фундаментальное исследование теоретического наследия К.Маркса к 150-летию со дня его рождения “Маркс – историк” (М., 1968).

В материалах конференции всесторонне проанализировано содержание “Манифеста” и впервые соотнесено, хотя и далеко не в полной мере, с опытом истории. Общие оценки сводились к следующему: “Коммунистический манифест” – выдающийся образец органического сочетания высокой, можно сказать, фундаментальной общественной науки и практической революционной деятельности.

Прошло 125 лет, но коренные теоретические положения “Манифеста”, всесторонне развитые в последующих трудах Маркса и Энгельса, сохраняют и поныне свое значение...

Прошло 125 лет, но остаются в силе основные положения стратегии и тактики борьбы рабочего класса за свержение капитализма и построение социализма.

Если в конце прошлого века Энгельс мог справедливо написать, что “Манифест” является общей программой миллионов рабочих всех стран от Сибири до Калифорнии, то теперь эти идеи стали знаменем всех прогрессивных людей Земли на всех континентах.

Опыт борьбы рабочего класса, коммунистических партий развивает и обогащает принципы революционной стратегии и тактики, но основы, сформулированные К.Марксом и Ф.Энгельсом в “Манифесте”, остаются незыблемыми”(2).

В этом выразился основной подход участников конференции.

В выступлении В.Г.Афанасьева, ведущего в то время автора учебников по научному коммунизму, все выводы “Манифеста” определены как систематизированная форма теории научного коммунизма. Автор не видел поискового и гипотетического характера основных положений К.Маркса и Ф.Энгельса и поспешил заключить, что “Манифестом” завершилась пора утопического социализма, началась пора социализма научного”(3).

Но любая наука опирается на практику и проверяется практикой. И если уж говорить о конце этапа утопического социализма и начале научного, а точнее было бы сказать – социализма не только теоретически-гипотетического, но и эмпирически-практического, то следовало бы эту дату отодвинуть на 1850 г., когда К.Маркс на основе конкретного опыта революции 1848 – 1849 гг. написал принципиально новые фундаментальные работы: “Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.”, “Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта”, а также изложил свои более глубокие выводы в ряде известных писем.

Необыкновенно завышенную оценку “Манифесту” дал А.И.Соболев: “Историческое значение “Коммунистического манифеста” состоит, прежде всего, в том, что в нем К.Маркс и Ф.Энгельс применили материалистическую диалектику для познания объективных основ и субъективных факторов развития общества, возвестили рождение подлинной науки о законах развития общества – исторического материализма”(4).

На наш взгляд, исторический материализм К.Маркса и Ф.Энгельса сформировался значительно позже, скорее в 70-е годы после уроков Парижской Коммуны.

А.И.Соболев, также глубоко не задумываясь, как и другие, утверждал: “Все принципиальные положения “Манифеста” сохранили свое актуальное значение до нашего времени и являются теоретической основой для анализа важнейших тенденций классовой борьбы на современном этапе”(5).

Незыблемым, по мнению автора, является обоснование в “Манифесте” положения о всемирно-исторической миссии пролетариата. Он, правда, признает, что под влиянием научно-технической революции происходят изменения в социальной структуре капиталистического общества, усиливается интеллектуализация труда, меняется соотношение в затратах труда физического и интеллектуального, расширяется прослойка рабочих (точнее бы сказать – слой рабочих), имеющих более высокий уровень образования, увеличивается численность инженерно-технических работников, “сходят с исторической арены одни рабочие профессии и возникают другие” и т. д. Однако для него это не аргумент в пользу утверждения об изменяющейся, а точнее, уменьшающейся социально-политической роли пролетариата, на что указывают оппоненты марксистов М.Джилас, Р.Гароди, Л.Фишер, Фр.Марек и др. По мнению А.И.Соболева, это “технократический ревизионизм” растерявшейся интеллигенции, а подлинно научный анализ указанных процессов показывает, “что современный рабочий класс развивается именно в том направлении, выполняет именно ту историческую роль, которую гениально обосновали Маркс, Энгельс и Ленин”(6).

Процессы конца XX столетия показали, кто был более прав и ближе к истине.

К.К.Шириня проанализировал идею “Манифеста” о всемирно-исторической миссии пролетариата. С автором можно и сегодня согласиться в том, что кроме пролетариата никто не мог противостоять буржуазии в середине XIX ст., что борьба пролетариата объективно была предопределена его положением в системе производственных отношений. Отталкиваясь от решений Совещаний коммунистических и рабочих партий 1957, 1960 и 1969 гг. о возрастающей роли рабочего класса в современном тогда мире, он правомерно предостерег от “расширительного толкования вопроса о составе и границах рабочего класса”(7).

В то же время автор продемонстрировал инерцию мышления, отвергнув утверждения Фр.Марека и С.Милле о том, что положение рабочего класса в странах Запада уже не побуждает его к революционности. По его мнению, “будущее капиталистических стран находится в руках рабочего класса, который не только остается носителем идей революционного преобразования общества, но и все более широко развертывает борьбу за такие преобразования”(8). Однако именно этой тенденции ко все более “широкой борьбе” автор не обосновал и не раскрыл, показав тем самым нежелание и неумение видеть реальные исторические процессы, и прежде всего отказ рабочего класса Запада от революционных целей и методов борьбы.

II

После августа 1991 г. получила развитие иная тенденция – к полному отрицанию идей “Манифеста” и замалчиванию трудов К.Маркса и Ф.Энгельса, что особенно проявилось в новейших учебниках по философии для вузов в Российской Федерации и в Украине. Родина марксоведения вдруг превратилась в крупнейший центр антимарксизма и антикоммунизма. Только ученые левой, социалистической ориентации продолжили дело изучения творчества К.Маркса и Ф.Энгельса.

В этом плане заслуживают внимания две международные научные конференции, посвященные 150-летию “Манифеста Коммунистической партии”, которые прошли в Москве и Париже в 1998 г. Материалы этих конференций были частично опубликованы в теоретическом журнале Социалистической партии Украины “Вибір” (1998, № 3 – 4). Участники московской конференции (А.Чепуренко, А.Колганов, Б.Славин, А.Бузгалин, Б.Кагарлицкий) раскрыли, какие идеи “Манифеста” были поисковыми, какие – ошибочными, а какие пересмотрены самими авторами.

А.Чепуренко правильно отметил: “В “Манифесте” нет сколько-нибудь четкого понимания диалектической взаимосвязи собственности и собственно производственных отношений”, а также “допущено преувеличение степени зрелости производительных сил”(9). Он верно определил, что “слишком прямолинейно-логичная, чтобы быть правильной, идея “Манифеста” о близком крахе капитализма в силу исчерпания возможностей развития производительных сил была воспринята и превращена в один из догматов марксизма-ленинизма...”(10). Автор обоснованно указал на ошибочность идей “Манифеста” о выведении революционного потенциала пролетариата из необеспеченности его экономического положения (теория абсолютного обнищания пролетариата) и о классовой структуре буржуазного общества.

А.Колганов сделал вывод о том, что “тезис о пролетариате, как ведущей силе коммунистической революции, находится в вопиющем противоречии с фундаментальными положениями социально-экономического учения К.Маркса(11). Основным аргументом в пользу этого вывода, по его мнению, может служить то, что “в рамках любого способа производства социальной силой, вызывающей революционные перемены, выступают не основные классы данного общества, а новые социальные группы, экономические (и политические) интересы которых связаны с торжеством нового экономического уклада, на основе развития которого в недрах старого общества эти социальные группы и сформировались”(12).

Автор задает вопрос: если не пролетариат, то кто же? И отвечает: “ведущая сила коммунистической революции принадлежит к классу наемных работников”(13). Специалисты и профессионалы, по его мнению, занимают в современном капитализме иное место, чем промышленный пролетариат XIX в. Но в таком случае автору надо было бы пояснить, что речь идет не о коммунистической революции вообще, а о грядущей коммунистической революции. Однако реально ли это? Не впадает ли в таком случае А.Колганов в очередную утопию?

Автор, безусловно, прав, что в XIX в. и до середины XX в. только классовая борьба пролетариата играла революционизующую роль в системе общественных отношений. Справедливо утверждает автор, что “промышленные рабочие не являются той социальной силой, которая способна осуществить окончательную трансформацию капиталистической системы в общество, свободное от последних следов “фабричного рабства” – по той простой причине, что промышленный пролетариат существует только как продукт этой системы “фабричного рабства”(14).

В конце автор говорит о том, что в международном масштабе пролетарское движение является необходимым условием победы коммунистической революции.

По-видимому, автор не в полной мере определил для себя, чем “трансформация капиталистической системы” “отличается от “коммунистической революции”. Если рассчитывать на “трансформацию”, то при чем здесь “коммунистическая революция”, а если надеяться на “коммунистическую революцию”, то тогда нет места “трансформации”. Сегодня верить в грядущую коммунистическую революцию – значит идти не вперед от “Коммунистического манифеста”, а возвращаться к нему. В этом противоречивость суждений Колганова.

Отметив актуальность идей “Манифеста” в современном мире, Б. Славин противопоставил подлинный интернационализм его авторов “державному патриотизму” лидера КПРФ Г.Зюганова и “державности” сталинизма. По его мнению, “реальный социализм в отдельно взятой стране оказался нежизнеспособным потому, что не учитывал законы мирового рынка и подменял интернациональную солидарность трудящихся пресловутой “державностью”, наиболее наглядно проявившейся в сталинизме. Сталинизм осуществил в Советском Союзе классическую диктатуру национальной бюрократии против советского народа. Вот почему так легко рухнул советский социализм на рубеже девяностых годов, вот почему трудящиеся отвернулись от КПСС, когда ее незаконно запретила власть “новых русских”(15). Автор справедливо отмечает, что нынешний рабочий класс должен противопоставлять национальной буржуазии не “державный патриотизм”, а интернационализм и международное сплочение левых сил. Однако пути к этому не указывает.

А.Бузгалин обратился к проблеме социальной базы левого движения. По его мнению, “требует существенных коррекций вывод марксистов XIX – начала XX века о промышленном пролетариате, как основной движущей силе коммунистической революции”(16). Он считает (и вполне резонно!), что, учитывая современный процесс в социальной структуре буржуазного общества, явления интернационализации и глобализации, необходимо критически “снять” классические марксистские представления об исторической миссии рабочего класса. Одной из центральных проблем является вопрос о включении интеллектуалов в социальное творчество, т.е. в социалистические преобразования. Автор предложил свой “сценарий” этого процесса. С ним можно согласиться в одном – левому движению данную проблему надо решать и как можно скорее. По нашему мнению, КПУ не только эту проблему не решает, но даже игнорирует, в Программе партии она обходится молчанием. Причина одна – антиинтеллектуализм, поразивший в свое время КПСС, оказался чрезвычайно живучим.

А.Кагарлицкий поставил вопрос о том, не являются ли нынешние оппозиционные движения новым вариантом “реакционного социализма”. По его мнению, до известной степени являются, т.к. некоторые из них исповедуют докапиталистические формы оппозиционности капитализма. Автор не разрешил вопрос и не представил пути его разрешения. Но с ним можно согласиться в одном – постановка в “Манифесте” вопроса о реакционном социализме после рекапитализации Восточной Европы и бывшего СССР актуальна.

В целом даже эти статьи участников научной конференции в Москве говорят о том, что новое, научно-критическое прочтение “Манифеста Коммунистической партии” К.Маркса и Ф.Энгельса – единственно правильный подход. К сожалению, он стал возможным только после краха КПСС и советского социализма. Путь к истине через практику восторжествовал с большим опозданием.

Материалы парижской конференции, нам доступные, не столь богаты по идеям и глубине анализа.

О. Куценко рассмотрел концепцию класса в “Манифесте” и правомерно отметил, что она устарела, т.к. понятие собственности стало дифференцированным, а в классообразующем понятии такой элемент, как профессия, стал играть более значительную роль в классовой идентификации человека, чем собственность. Последнее, правда, весьма спорно, т.к. не только и не столько профессия определяет связь с собственностью. Можно согласиться с автором и в том, что сегодня общей закономерностью является ослабление социальной роли рабочего класса(17).

Однако вряд ли можно согласиться с выводом автора о том, что “не коллективизм, а индивидуализм и равенство становятся важнейшими принципами стратификации современного общества позднего индустриализма”(18). То, что является универсальным для западной цивилизации, совершенно не обязательно и не закономерно для Украины и России, где социокультурная среда веками формировалась на устоях коллективизма, соборности, сострадания. Вряд ли индивидуализм когда-либо станет ведущим в классовой стратификации всего общества для нашей православной цивилизации. Даже высшие слои и классы нашего народа, где в большей мере проявляется индивидуализм, осознанно или нет, но тяготеют к коллективизму и консолидации, т.к. их выживание и благополучие может быть обеспечено только в лоне традиционной социокультурной среды.

Газета “День” (15 августа 1998 г.) тоже опубликовала некоторые материалы парижской конференции. В статьях Умберто Эко и Мирослава Поповича сделаны совершенно иные акценты – на полном отрицании идей и выводов “Манифеста”. Умберто Эко увидел в этом документе проявление еврейского мессианства К.Маркса. Однако автор не учел того, что, хотя отец К.Маркса был по происхождению евреем, он и вся его семья в 1824 г. приняли христианство и в культурном плане никакой связи с еврейством и иудаизмом никогда не имели. Автору следовало бы знать, что за статью “К еврейскому вопросу” (1843 г.) К.Маркса до сих пор некоторые исследователи считают антисемитом(19). Немецкая и европейская культура XIX в. была основой духовного мира К.Маркса. Утверждения Умберто Эко свидетельствуют о весьма поверхностном восприятии “Манифеста” и истории его идей.

Более глубоко и интересно выступил украинский ученый, философ Мирослав Попович. Можно, в основном, согласиться с автором, что “Манифест Коммунистической партии” – удивительное литературное произведение. Оно соединяет в себе черты памфлета, школьного учебника, религиозного пророчества и политической программы; это смесь легкомысленного эссе с энциклопедией”. Вызывает возражение только фраза, что это “легкомысленное эссе”. Ничего легкомысленного в “Манифесте” нет. Надо учитывать историческую эпоху, состояние общественных наук и возраст авторов, которые в своем научном поиске сделали дерзкую заявку на не в полной мере корректный исторический прогноз. Но настоящий научный прорыв в обществоведении невозможен без таких попыток.

Можно согласиться с М.Поповичем и в том, что “при внимательном чтении оказывается, что “Манифест” действительно содержит все основные положения коммунистической идеологии, которые характеризуют ее и сегодня”.

Однако автор впадает в односторонность, когда утверждает, что “без подавляющего насилия невозможно осуществить перестройку общества, о которой речь идет в этой программе. Демократией такое массовое насилие авторы называют разве что потому, что оно осуществляется подавляющим большинством населения или, во всяком случае, как стали говорить уже в сталинские времена, “в его интересах и от его имени”. Если быть последовательным и не покидать почву историзма, то не следует забывать, что капиталистический способ производства везде внедрялся и становился господствующим путем насильственного ниспровержения феодальных отношений. На постсоветском пространстве (прежде всего в России и в Украине) правящие круги насильственно отобрали вклады у населения, насилием, без общенародного референдума, навязали рыночные отношения и весь путь общественного развития. Законодательной базы и результатов голосования под этим переходом от социализма к капитализму не было. Поэтому делать упрек авторам “Манифеста” и их последователям в том, что они упор делали не на демократию, а на насилие, исторически некорректно. Это значит впадать в абстрактное морализаторство. Абстрактной, “общечеловеческой” демократии не бывает, она всегда была инструментом осуществления интересов либо меньшинства, либо большинства, когда власть путем насилия уже взята. Да автор и сам фактически это признаёт, утверждая: “Глубочайшей и самой суровой критикой “Манифеста коммунистической партии” стала реализация его идей на необозримых пространствах Евразии в первой половине XX в. Коммунизм оказался и не более гуманным и не более эффективным, чем буржуазное общество”. Здесь можно согласиться с ним, что тот “реальный” социализм-коммунизм оказался не более эффективным, чем капитализм. А в отношении гуманизма можно поспорить, ведь две мировые войны, колониальная система рабства, фашизм в Европе перетягивают все сталинизмы и тоталитаризмы вместе взятые. Жертвы мирового капитализма – это не абстракция, а жестокая и страшная историческая реальность. Забывать это не к лицу ученому-гуманисту.

К 150-летию “Манифеста” осуществлено его новое издание с интересными вводными статьями и приложениями. В качестве последних опубликованы давно не издававшиеся статьи Э.Бернштейна, К.Каутского, Л.Троцкого и Д.Рязанова, а также сюжеты из книги В. Ленина “Государство и революция”, в которых давалась оценка “Манифеста” на основе того исторического опыта, который к тому времени имелся. Некоторые из них сегодня выглядят актуальными и до некоторой степени провидческими.

Так, один из первых и наиболее крупных ревизионистов марксизма начала XX века Э. Бернштейн отмечал: “Я категорически против идеи, что вскоре мы должны стать свидетелями упадка буржуазной экономики, а социал-демократия будет вынуждена подстраиваться под столь грандиозное общественное потрясение. И я твердо придерживаюсь своей точки зрения.

Сторонники “катастрофической” теории основывают свои взгляды на заключениях, выведенных в “Манифесте Коммунистической партии”. Такой взгляд ошибочен во всех отношениях.

Теория эволюции современного общества, выдвинутая в “Манифесте”, была правильной, пока она касалась основных тенденций эволюции. Но она же оказалась неверной в некоторых специфических выводах, особенно в оценке времени, в течение которого должна произойти эта эволюция”(20).

По мнению Э. Бернштейна, “социальная эволюция требует гораздо больше времени, чем на нее отводилось. Кроме того, она принимает формы и приводит к таким формам, появление которых не было предугадано, да и не могло быть предугадано в то время.

Социальные условия не развились в столь острое противостояние вещей и классов, как было указано в “Манифесте”. Скрывать такие вещи от нашего сознания – не только бесполезно, но и совершенно неразумно. Количество членов имущих классов не только не сократилось, но, наоборот, выросло. Невиданный рост социального благосостояния сопровождается не уменьшением числа крупных капиталистов, а, напротив, увеличением числа всевозможных капиталистов. Характер среднего класса изменился, но сам класс не исчез с социальной сцены”(21). Эти суждения ревизиониста подтвердились в дальнейшей эволюции капитализма.

Более оптимистически оценивал идеи “Манифеста” К.Каутский через 60 лет после его издания. Признавая существенные изменения в положении рабочего класса и в классовой структуре буржуазного общества в целом, которые произошли не в русле “Манифеста”, К.Каутский по-прежнему считал верной идею о всемирно-исторической миссии рабочего класса. По его мнению, “положение пролетариата сегодня разительно отличается от его положения 60 лет назад. Но было бы заблуждением думать, что в результате этих перемен противостояние пролетариата и буржуазии стало менее острым”(22). Итоговый вывод К.Каутского сводился к следующему: “Отношения, при которых пролетариат вынужден сегодня вести политическую и экономическую борьбу, многообразны и сложны. В каждой стране многие из этих условий имеют специфический характер, поэтому нигде они полностью не соответствуют тем, под влиянием которых был написан “Манифест”.

Тем не менее, эта работа по-прежнему самый надежный путеводитель для пролетариата, стремящегося к своему освобождению и человечества в целом. В то же время “Манифест” – это не Святое писание, в котором каждое слово священно (именно так его иногда представляют), а исторический документ, требующий критики. Однако критика не должна ограничиваться однозначным приговором, отрицающим фразы, которые сегодня нельзя применять, следует пытаться понять каждое устаревшее предложение, тем самым извлекая из них новые знания. Тот, кто будет изучать “Манифест” именно таким образом, найдет более надежный компас в бурном море пролетарской классовой борьбы, компас, которому должны быть благодарны социалистические партии всего мира, если, несмотря на все подводные течения, туманы и скалы, они смогут идти правильным курсом, – ведь “Манифест” 60 лет назад определил направление экономического развития, которое сейчас вновь и вновь подтверждается множеством фактов. Ни один другой исторический документ не ценился столь высоко спустя десятилетия после его создания, как “Манифест Коммунистической партии”(23).

Заслуживает внимания и статья Л.Троцкого “К 90-й годовщине “Манифеста Коммунистической партии””. Отмечая жизненность материалистической концепции истории, изложенной в “Манифесте”, для сомнения в которой, по-видимому, еще не наступило время, он в то же время обратил внимание на некоторые явно не подтвержденные исторической практикой положения и сделал в целом верный вывод: “Тем не менее вряд ли после 90 лет непревзойденного роста производительных сил и великих социальных битв “Манифест” не нуждается в исправлениях и дополнениях. Революционная мысль не имеет ничего общего с идолопоклонничеством”(24). И далее Л.Троцкий приводит весьма убедительные примеры не подтвердившихся положений “Манифеста”: “1. Маркс учил, что ни один социальный строй не сходит со сцены, не исчерпав своих созидательных возможностей. “Манифест” заклеймил капитализм, потому что сдерживает производительные силы. И все же в этот период, как и в последующие десятилетия, это сдерживание было относительным. Если во второй половине XIX века экономика могла бы быть организована на социалистической основе, ее рост стал бы гораздо стремительнее. Этот тезис, неопровержимый в теории, не меняет того факта, что производительные силы непрерывно продолжают свой рост во всем мире до мировой войны...

2. Ошибка Маркса и Энгельса с точки зрения исторической отсрочки проистекала частично из недооценки последующих возможностей, присущих капитализму, и, с другой стороны, из переоценки революционной зрелости пролетариата...

3. Капитализм для “Манифеста” – это царство свободной конкуренции. В “Манифесте” говорится о растущей концентрации капитала, но не делается необходимых выводов по поводу монопольного капитализма...

4. Ссылаясь прежде всего на пример английской “индустриальной революции”, авторы “Манифеста” рассматривают процесс ликвидации промежуточных классов в слишком прямолинейной манере – как тотальную пролетаризацию класса ремесленников, мелких коммерсантов и крестьянства. На самом деле стихийные силы конкуренции до сих пор не завершили эту работу... В результате средний класс, исчезновение которого столь категорически предсказывал “Манифест”, составляет примерно половину населения даже в такой стране, как высокоиндусгриальная Германия...

7. Показывая, как капитализм увлекает в своем кильватере отсталые и варварские страны, “Манифест” тем не менее ни слова не говорит о борьбе за независимость народов колониальных и полуколониальных стран...”(25).

Аргументация Л.Троцкого в указанных эпизодах не утратила своей значимости и сегодня.

III

С высоты исторического опыта XX столетия, опрокинувшего многие идеи марксизма, в том числе “Манифеста”, следует посмотреть на него более пристально. Его содержание состоит из 4-х глав: I. Буржуа и пролетарии. II. Пролетарии и коммунисты. III. Социалистическая и коммунистическая литература. IV. Отношение коммунистов к различным оппозиционным партиям. По мере выхода в свет в различных странах К.Маркс и Ф.Энгельс писали к нему свои “Предисловия”. В “Предисловии” к английскому изданию 1888 г. Ф.Энгельс писал: “Хотя “Манифест” – наше общее произведение, тем не менее я считаю своим долгом констатировать, что основное положение, составляющее его ядро, принадлежит Марксу. Это положение заключается в том, что в каждую историческую эпоху преобладающий способ экономического производства и обмена и необходимо обусловливаемое им строение общества образуют основание, на котором зиждется политическая история этой эпохи и история ее интеллектуального развития, основание, исходя из которого она только и может быть объяснена; что в соответствии с этим вся история человечества (со времени разложения первобытного родового общества с его общинным землевладением) была историей борьбы классов, борьбы между эксплуатирующими и эксплуатируемыми, господствующими и угнетенными классами; что история этой классовой борьбы в настоящее время достигла в своем развитии той ступени, когда эксплуатируемый и угнетаемый класс – пролетариат – не может уже освободить себя от ига эксплуатирующего и господствующего класса – буржуазии, – не освобождая вместе с тем раз и навсегда всего общества от всякой эксплуатации, угнетения, классового деления и классовой борьбы.

К этой мысли, которая, по моему мнению, должна для истории иметь такое же значение, какое для биологии имела теория Дарвина, оба мы постепенно приближались еще за несколько лет до 1845 года”(26).

Каким же образом К.Маркс и Ф.Энгельс обосновывают свою главную идею?

Первая глава – “Буржуа и пролетарии” – это одновременно и гимн во славу буржуазным (капиталистическим) отношениям, и некролог по неизбежной гибели капитализма. В документе исторически верно отмечено, что “буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль”, что “она впервые показала, чего может достигнуть человеческая деятельность”, что “буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производствах, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений”, что “потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи.

Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров она вырвала из-под ног промышленности национальную почву. Исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днем”, что “на смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной степени относится как к материальному, так и к духовному производству”, что “буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации”, что “буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые”(27).

Все указанные тенденции прогресса капитализма в той или иной мере и форме можно увидеть и в наши дни в глобальном масштабе.

Вместе с тем авторы “Манифеста” отмечают и колоссальные противоречия, которые вызваны этими буржуазными отношениями. Буржуазное общество, по их мнению, “походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями”(28).

И далее идет перечисление этих противоречий и подчеркиваются особенно разрушительные последствия торговых кризисов в виде эпидемии перепроизводства. Они делают вывод: “Производительные силы, находящиеся в его (капитализма. – В.Я.) распоряжении, не служат более развитию буржуазных отношений собственности; напротив, они стали непомерно велики для этих отношений, буржуазные отношения задерживают их развитие; и когда производительные силы начинают преодолевать эти преграды, они приводят в расстройство все буржуазное общество, ставят под угрозу существование буржуазной собственности. Буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство...

Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии”(29).

И далее поясняют: “Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, – современных рабочих, пролетариев”(30).

Потом следует гимн пролетариату, как самому революционному и последовательному борцу против буржуазии и буржуазных отношений: “Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт”(31).

Здесь нам видятся первых два не в достаточной мере обоснованных вывода. Первый – это катастрофизм торгово-промышленных кризисов. За очевидными разрушительными последствиями кризисов они не увидели тенденций выходов из них, сохраняющих в итоге динамизм развития производительных сил, приспособляемость системы к циклическим кризисам. Для такого радикального вывода авторам тогда явно не хватало исторического материала. Они наблюдали лишь начальную фазу тенденций разрушающего характера и поспешили с выводом о том, что буржуазия, преодолевая кризисы, “подготовляет более всесторонние и более сокрушительные кризисы и уменьшает средства противодействия им”(32). Опыт истории ХIХ и особенно XX века показал, что капиталистическая система вырабатывала все более совершенные методы преодоления экономических кризисов (за счет чего – это отдельная тема) и одновременно все более современные способы развития производительных сил, не доводя их до саморазрушения. Тем самым авторы “Манифеста” симптомы реальной болезни приняли за хронически-неизлечимый смертельный недуг. Это ошибка познавательного характера, когда не было ясно, какой объем исторического опыта необходим для определения исторических рамок существования новой общественно-экономической системы. Они отметили 100 лет господства буржуазии, но не соотнесли с тысяче летиями прежних общественно-экономических систем: рабовладельческой и феодальной. Историческая и экономическая науки тогда еще не выявили циклы жизни и упадка целых формаций.

Второй ошибочный вывод состоял в том, что, с одной стороны, “Низшие слои среднего сословия: мелкие промышленники, мелкие торговцы и рантье, ремесленники и крестьяне – все эти классы опускаются в ряды пролетариата, частью оттого, что их маленького капитала недостаточно для ведения крупных промышленных предприятий и он не выдерживает конкуренции с более крупными капиталистами, частью потому, что их профессиональное мастерство обесценивается в результате введения новых методов производства. Так рекрутируется пролетариат из всех классов населения”(33).

А с другой стороны, положение пролетариата, по их мнению, становится невыносимым: “современный рабочий с прогрессом промышленности не поднимается, а все более опускается ниже условий существования своего собственного класса. Рабочий становится паупером, и пауперизм растет еще быстрее, чем население и богатство. Это ясно показывает, что буржуазия неспособна оставаться долее господствующим классом общества и навязывать всему обществу условия существования своего класса в качестве регулирующего закона. Она неспособна господствовать, потому что неспособна обеспечить своему рабу даже рабского уровня существования, потому что вынуждена дать ему опуститься до такого положения, когда она сама должна его кормить, вместо того чтобы кормиться за его счет. Общество не может более жить под ее властью, т.е. ее жизнь несовместима более с обществом”(34).

Здесь мы видим две схемы развития: одна – в изменении социальной структуры общества в сторону ее упрощения за счет все большей пролетаризации широких слоев населения, а другая – в непрерывном абсолютном обнищании пролетариата. Обе схемы полностью опровергнуты историческим опытом XIX и XX столетий. Произошло прямо противоположное – социальная структура буржуазного общества не упростилась, а усложнилась. Пролетаризации средних слоев не произошло. Средние слои стали основным стабилизирующим фактором всей системы капиталистических отношений. Более того, на базе мелких собственников сложилась относительно устойчивая микроэкономика. Положение пролетариата значительно улучшилось во всех странах развитого капитализма. Зона нищеты и бедствий рабочих значительно сократилась, хотя и остается еще значительной (безработица остается на высоком уровне).

Во второй главе – “Пролетарии и коммунисты” – обосновывается теория уничтожения частной собственности как главного источника социальной несправедливости и деградации общества силами организованного пролетариата, который должен взять в свои руки политическую власть. С помощью коммунистической революции пролетариат превратится в господствующий класс. “Пролетариат использует свое политическое господство, – утверждают авторы, – для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил”(35).

Как видно, авторы здесь еще не употребляют термин “диктатура пролетариата” и не раскрывают государственный механизм осуществления политического господства пролетариата. История к тому времени еще не дала конкретной формы такого процесса. Примечательно и другое, остававшееся за пределами внимания последователей, – это робкая надежда “возможно более быстро увеличить сумму производительных сил”. Этим самым авторы показали, что новые общественные отношения должны обеспечить более быстрое, сравнительно с передовыми рубежами капитализма, развитие производительных сил. В этом они видели показатель превосходства нового общественного строя. Для них эта мысль была аксиомой, в это они безоглядно верили.

Более конкретно и точно они представляли систему мер для преобразования буржуазного общества. В “Манифесте” их отмечено десять: “1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов. 2. Высокий прогрессивный налог. 3. Отмена права наследования. 4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников. 5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией. 6. Централизация всего транспорта в руках государства. 7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану. 8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия. 9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению различия между городом и деревней. 10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т. д.”(36).

В этих мероприятиях раскрывалась суть того общества, при котором устраняются фундаментальные условия социальной несправедливости, а значит и классовых антагонизмов.

На этом, по-видимому, авторы считали, должна закончиться всемирно-историческая миссия пролетариата. А дальнейшие преобразования, т.е. созидание самого социализма и коммунизма, должны осуществлять уже другие классы. “На место старого буржуазного общества, – подтверждают они, – с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех”(37).

Все остальные предположения авторов о последствиях таких преобразований можно считать какими угодно: поисковыми, гипотетическими или утопически-мифическими. Это не имеет существенного значения. История показала, что они реально осуществлялись на практике во многих странах мира. Поэтому это были не пустые мечтания фантазеров, а практическая система вполне осуществимых мероприятий серьезно и трезво мыслящих ученых-экспериментаторов. Сегодня некоторые (например, М.Попович) бросают упрек им в том, что они предлагали эксперимент для человечества. А разве переход от социализма к капитализму, да еще к дикому, эпохи первоначального накопления капитала, это не эксперимент на живых людях? И разве последствия сегодняшнего эксперимента менее болезненны для подавляющего большинства населения? Не следует впадать в примитивное пропагандистское кликушество, когда эксперимент над буржуазией и капиталом – это плохо, а эксперимент над государственной и общественной собственностью и 90 % населения – это хорошо. Социальный эксперимент на основе любой социальной теории всегда чреват тяжелыми последствиями для всего населения. Это не повод для получения пропагандистских дивидендов и имиджа официального проповедника-морализатора, а предмет для серьезных размышлений и исследований. Рассмотренные нами документы и материалы в связи с “Манифестом Коммунистической партии” К.Маркса и Ф.Энгельса дают для этого богатую пищу.

IV

А теперь рассмотрим ядро марксистской социальной теории и марксистской идеологии.

Могло ли служить прочной основой для партийной идеологии и всех общественных наук марксово материалистическое понимание истории? Рассмотрим этот вопрос на основе исторического опыта XX столетия и истории исторической науки.

Историческая наука на постсоветском пространстве, в том числе и в Украине, находится в состоянии методологического хаоса. С одной стороны, идет процесс полного отречения от марксистской методологии и философии истории, как несостоятельных и не оправдавшихся основ научного познания. Марксистское наследие просто вычеркивают из истории науки. Это видно в некоторых новейших учебниках по философии и даже в философских энциклопедических словарях, изданных в России. Их авторы теоретико-методологический вакуум пытаются заполнить путем механического заимствования идей и методов исследования истории общества в западной философии и социологии XX столетия. Отсюда увлечение постмодернизмом, экзистенциализмом, неокантианством, неопозитивизмом. В России наблюдается ренессанс религиозной философии. Идеи Н.Бердяева, П.Флоренского, С.Булгакова, И.Ильина, а также философов-интуитивистов Н.Лосского, С.Франка, А.Лосева и др. объявляются основой духовного возрождения и научного поиска.

С другой стороны, наблюдается реакция ортодоксальных “марксистов-ленинцев” (т.е. тех, кто исповедует не подлинный марксизм, а его сталинский суррогат в лице “марксизма-ленинизма”) в защиту “высших” и “чистых” принципов, рожденных прежней эпохой. По их понятиям, классовая борьба и формационный подход являются единственными и абсолютными критериями познания исторического процесса, а диктатура пролетариата – вершина общечеловеческой демократии. Они не приемлют исторический опыт и уроки истории ни в теории, ни в политической практике. Марксово материалистическое понимание истории они воспринимают как абсолютную теорию исторического процесса на все времена. Для них И. Сталин и сегодня великий теоретик марксизма. Это они, издав три дополнительных тома (14, 15, 16) собрания сочинений И.Сталина, утверждают, что “необходима борьба с сокрытием трудов И.В.Сталина, за их издание и переиздание, взятие на идейное и политическое вооружение, популяризация всеми средствами”(38).

Третьи, сохраняя преемственность в общественных науках, пытаются критически переосмыслить марксизм и найти ему то место в истории наук, которое он заслуживает в нашу эпоху.

Так устарела ли теория исторического процесса К.Маркса, изложенная в виде материалистического понимания истории?

Как известно, этапами на пути создания теории материалистического понимания истории были такие работы К.Маркса, как “К критике гегелевской философии права” (1843) и “Введение” к ней (1844), “Экономическо-философские рукописи 1844 года” (1844) и совместная с Ф.Энгельсом “Немецкая идеология” (1845 – 1846). В первой работе К.Маркс пришел к выводу, в противовес Гегелю, что не государство определяет гражданское общество, а гражданское общество определяет государство. Во “Введении” к указанной работе К.Маркс выдвинул положение (правда, пока в самом общем виде) о всемирно-исторической миссии пролетариата. В “Экономическо-философских рукописях” он впервые формулирует мысль о решающей роли производства в жизни общества (каково производство – таково и гражданское общество). В “Немецкой идеологии” К.Маркс и Ф.Энгельс (хотя, по признанию самого Ф.Энгельса, все основные идеи принадлежат здесь К.Марксу) раскрыли диалектику производительных сил и производственных отношений, чего у них не было к прежних работах.

Определенным этапом на пути развития материалистического понимания истории были работы “Нищета философии” К.Маркса и “Манифест Коммунистической партии” К.Маркса и Ф.Энгельса, написанные соответственно в 1847 и 1848 гг., в которых раскрывается соотношение производительных сил и производственных отношений, а также обосновывается всемирно-историческая миссия пролетариата как основной движущей силы будущей социальной (коммунистической) революции.

Революции 1848 – 1849 гг. в Европе явились исторической проверкой материалистического понимания истории К.Маркса. Внеся определенные коррективы, К.Маркс завершает теорию классов и классовой борьбы в работах “Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.” и “Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта” (1850, 1852). В письме Иосифу Вейдемейеру от 5 марта 1852 г. она приобретает классически завершенную форму: “То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства, 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата, 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов”(39).

В 1857 г., когда начался первый мировой экономический кризис, К.Маркс начинает разрабатывать свою экономическую теорию и уже в 1859 г. публикует исключительно важную для его творчества и экономического мышления работу “К критике политической экономии” и знаменитое “Предисловие” к ней. В самой работе он обосновывает теорию прибавочной стоимости, развитую затем в “Капитале”, а в “Предисловии” завершает изложение материалистического понимания истории.

Основные положения “Предисловия” следующие: 1) в общественном производстве люди вступают в производственные отношения. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, т.е. реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка; 2) способ производства определяет общественное сознание. Поэтому не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание; 3) на определенных этапах своего развития производительные силы приходят в противоречие с производственными отношениями. Из факторов развития производственные отношения становятся их оковами, т.е. факторами торможения, что ведет неизбежно к социальной революции; 4) ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, чем созреют материальные предпосылки и условия их существования в недрах самого старого общества; 5) в общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный буржуазный способы производства являются прогрессивными эпохами экономической общественной формации; 6) буржуазные общественные отношения являются последней антагонистической формой общественного производства, и потому буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества.

Остановимся на наиболее важных идеях и положениях материалистического понимания истории.

Вначале о теории классов и классовой борьбы. Наши историки и философы в прежние времена никогда не подвергали критике положения К.Маркса, высказанные в изложенном выше письме Иосифу Вейдемейеру от 5 марта 1852 г. А между тем эта триада зашаталась, когда в 60 – 70-е годы XX ст. многие коммунистические партии Европы и Америки в своих программах убрали положение о диктатуре пролетариата. Исторический опыт второй половины XX столетия особенно наглядно показал, что сама классовая борьба стала эпизодической формой выяснения отношений между трудом и капиталом, да и то лишь в критические моменты истории. В условиях стабилизации и процветания классовая борьба отходит на задний план, уступая место компромиссам и соглашениям, на которые рабочий класс идет охотнее всего. Классовая борьба перестала быть источником прогрессивного общественного развития производственных отношений.

Итак, первое положение К.Маркса, сформулированное в письме к И.Вейдемецеру, в принципе верное, сегодня выглядит устаревшей абстракцией; второе положение оказалось исторически ограниченным и перестало действовать; третье положение, как и раньше, оказалось наиболее утопичным. Таким образом, теория классовой борьбы, как важный элемент материалистического понимания истории, оказалась несостоятельной в современных условиях, в нашу эпоху. От нее осталось верным признание того, что классовая борьба связана с определенными фазами развития производства. Но этого положения недостаточно, чтобы считать его теорией.

А теперь о “Предисловии” к работе “К критике политической экономии”. Сегодня можно утверждать, что механизм взаимодействия производительных сил и производственных отношений и в нашу эпоху определяет живучесть, выживаемость и эффективность любой общественно-политической системы, любого способа производства. Чем выше гармония этих отношений, их соответствия, тем динамичнее и стабильнее развивается все общество, наоборот, чем больше разбалансированы эти отношения, тем острее и обширнее кризисы общества. Это положение К.Маркса сохраняет свою силу. Сложнее дело в отношении базиса и надстройки. Не случайно Ф.Энгельс в своих известных письмах об историческом материализме 1890 – 1894 гг. (это пять писем), вынужден был пояснять: “Экономическое положение – это базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты – государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т.п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое, в конечном счете, прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество случайностей”(40).

То же самое относится и к положению о соотношении бытия и сознания. Общественное сознание определяется не только теми факторами, которые вытекают из “бытия”, т.е. из материальных условий существования человека, но и традициями, культурой, менталитетом, религиозными верованиями, средствами массовой информации. Оно стало управляемым с помощью политических и психологических технологий, которые воздействуют на человека в результате международных интеграционных процессов. Таким образом, сфера действия и сама природа общественного сознания значительно изменились в нашу эпоху.

К.Маркс утверждает, что в результате противоречий между производительными силами и производственными отношениями наступает эпоха социальной революции. Опыт первой половины XX века как будто подтверждал такой исход исторического развития. Но вторая половина и конец XX столетия начисто опровергли его. Капитализм накопил, особенно в развитых странах Запада, достаточно мощные регуляторы экономических и социальных отношений, чтобы эпоха революций осталась в далеком прошлом.

На смену социальным революциям пришли социальные и экономические реформы. А это в корне меняет представление о движущих силах исторического процесса и исторического прогресса. Если в эпоху революций, когда необходимо было материальной силе противопоставлять так же материальную силу, вооруженную орудиями войны, и насилием устанавливать новый порядок (так было во время всех буржуазных и пролетарских революций), пролетариат играл роль исторического тарана, т.к. был наиболее организован самим промышленным производством и ему тогда действительно нечего было терять, кроме цепей рабства, то в эпоху реформ нужны совершенно иные методы политической борьбы. Центр тяжести перемещается в парламенты и местные органы власти, где политическая борьба идет постоянно. Внепарламентские формы борьбы становятся эпизодическими и дополнительными. Стачечная борьба трудящихся также носит эпизодический и локальный характер. Причем каждая социальная и профессиональная группа выдвигает только социально-экономические требования и в рамках регионов.

Рабочий класс снова стал классом в себе и для себя и не претендует на роль гегемона общества, не выдвигает требований в защиту иных социальных слоев, не борется против общественно-политического строя. Ему уже есть что терять в борьбе. По сути, он уже в своей массе интегрировался в рыночное общество. Лишь в странах СНГ встал вновь вопрос о выживании физическом и рабочему классу здесь действительно нечего терять, т.к. он потерял все, что давала ему прежняя советская система. Но и здесь рабочий класс не способен к роли гегемона общественного прогресса, не претендует на власть, да и не способен ее осуществлять. Даже на выборы парламентов и президентов от 30 до 40 процентов избирателей не являются. Левые партии имеют поддержку среди меньшей части рабочего класса. Генератором идей и организатором прогрессивных реформ становится узкий круг наиболее активных специалистов из средних слоев населения, в среде которого находится основная масса интеллектуалов и менеджеров. Из этого слоя черпают силы все политические партии и течения.

Четвертое положение, правильное в самом общем виде, в конкретной трактовке К.Маркса выглядит гипотетическим, т.к. к тому моменту, когда сформировалось у него материалистическое понимание истории, т.е. к концу 50-х годов XIX ст., не было исторического опыта гибели буржуазной экономической формации и становления коммунистической формации, чтобы проследить эту закономерность. XX столетие показало, что, если и существует эта закономерность потенциально, то марксистское понятие о зрелости материальных условий к ее осуществлению устарело, нереалистично и не подтверждено историческим опытом. Более того, исторический опыт подтвердил другое: если путем захвата власти осуществляется социалистический эксперимент в стране, не имеющей материальных предпосылок (в том числе и в особенности культурных, цивилизационных) к нему, то такой эксперимент может закончиться крахом, как это произошло в СССР и странах Восточной Европы. Мне могут возразить: а как быть с Китаем, Вьетнамом, Кубой, КНДР, ведь они в дореволюционный период еще более отставали в социально-экономическом развитии, чем, например, Россия? Действительно, там существует социализм, хотя и не зрелый, а достижения Китая просто впечатляют. Однако надо учесть следующее.

Во-первых, поражение социализма в СССР и других европейских странах – это исторический факт, с которым надо считаться. Такое не могло свершиться только в силу предательства верхушки КПСС. По-видимому, в самой модели советского и восточноевропейского социализма были существенные изъяны.

Во-вторых, только в СССР и в странах Восточной Европы проходили глубокие реформы на основе плюралистической демократии и рыночных отношений. Реформы не удались, а социализм потерпел поражение, не выдержал испытания, казалось бы, исторически прогрессивными реформами.

В-третьих, если процесс демократизации будет осуществляться в оставшихся социалистических странах, то совершенно не известно, выдержат ли они такое испытание.

В-четвертых, современная история пока не знает ни одного факта, чтобы социалистический выбор осуществился в какой-то стране капитализма. Пока обозначился переход от социализма к капитализму. Другое дело, что выбор этот был сделан без референдумов. Однако – и без сопротивления народных масс.

Конечно, история социализма на этом не заканчивается. Окончательные выводы в отношении перспектив социализма делать преждевременно. Да и ценности социализма, созданные в социальной и духовной сферах, капитализм не превзошел. Видимо, следует подумать о новой модели социализма для стран СНГ и Европы, ибо вряд ли китайская, вьетнамская или кубинская модель может стать основой для европейской цивилизации, составной частью которой так хотят стать славянские народы.

Пятое положение о соотношении способов производства и экономической общественной формации в самом общем виде вполне можно принять за основу. В истории науки оно сыграло свою положительную роль. Сегодня оно нуждается в коренном уточнении и переосмыслении на основе всего опыта XX столетия.

Шестое положение наиболее гипотетическое. Таким оно было раньше, таким оно остается и сегодня.

Таким образом, марксистское материалистическое понимание истории как целостная теория исторического процесса разрушено самим историческим опытом XX столетия. Вместе с тем, было бы совершенно неоправданно отбрасывать эту теорию целиком. Целый ряд ее положений показали свою жизненную силу и перспективность. Они могут быть сохранены для новых социальных теорий XXI века. Историки, философы, социологи, экономисты должны бережно сохранять и развивать все ценное, что сохранилось от всех прежних исторических теорий, в том числе и от марксистской. Сохранять же ее в неизменном виде – значит не понимать и не воспринимать исторического опыта, которым проверяются все теории исторического процесса, значит забывать абсолютно правильное марксистское положение о том, что практика – критерий истины.

Наконец, надо отдать должное Ф.Энгельсу, который в конце своей жизни, в 1895 г., во введении к работе К.Маркса “Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.” признал: “История показала, что и мы и все мыслившие подобно нам были неправы. Она ясно показала, что состояние экономического развития европейского континента в то время далеко еще не было настолько зрелым, чтобы устранить капиталистический способ производства”(41).

Это признание великого ученого и великого утописта конца XIX века серьезно корректирует одно из центральных положений “Манифеста Коммунистической партии”, который в России и в СССР воспринимался как евангелие от К.Маркса и Ф.Энгельса. Да и все материалистическое понимание истории вплоть до конца 80-х годов партийное обществоведение принимало за абсолют и никогда не корректировало с учетом исторического опыта.

В отношении тех, кто воспринимал марксово материалистическое понимание истории без учета исторического опыта и без изучения конкретной истории, Ф.Энгельс писал: “И у материалистического понимания истории имеется теперь множество таких друзей, для которых оно служит предлогом, чтобы не изучать историю. Дело обстоит совершенно так же, как тогда, когда Маркс говорил о французских “марксистах” конца 70-х годов: “Я знаю только одно, что я не марксист”(42).

Примечания: